Политика по Шпенглеру

Политика, по Шпенглеру, это война. Политик не должен руководствоваться какой-то идеологией, принципами и теориями. Политик, прежде всего, интуитивист. «Великие государственные деятели имеют обыкновение действовать непосредственно, причем на основе глубокого чутья фактов. Для них это настолько естественно, что им и в голову не приходит задумываться над общими фундаментальными понятиями этой деятельности — если предположить, что такие вообще существуют» [С. 465].

Самое важное в политике — это личность: «Бывает только личностная история и в силу этого только личностная политика. Схватка не принципов, но людей, не идеалов, но расовых черт за обладание исполнительной властью — вот что является здесь альфой и омегой, и никаким исключением отсюда не оказываются также и революции, ибо «суверенитет народа» — это лишь слова, означающие, что господствующая власть приняла вместо королевского титула звание «народного вождя»» [С. 467].

Отсюда глубокое презрение к демократическим институтам и избирательному праву, поскольку имеются технологии «делать» выборы, будь то древнеримская, американская или немецкая система. «Что до свободной прессы, то пускай мечтатели удовольствуются тем, что она «свободна» по конституции; знаток же спрашивает лишь о том, в чьем распоряжении она находится» [С. 474].

По Шпенглеру, цель политики исключительно экспансивна. Политик должен держать собственный народ «в форме» для достижения внешних целей. И для этого он должен возглавить исполнительную власть и реализовывать собственные задачи. Это основные принципы правления вообще. «Никакой одаренный вождь масс, ни Клеон, ни Робеспьер, ни Ленин, не относился к своей должности как-то иначе» [С. 475].

Демократия отрицает сословия. Поэтому вместо сословного представительства приходит партийное. Подобно тому, как сословия сдерживают друг друга, партии уравновешивают интересы буржуазии. «Марксизм, в теории являющийся отрицанием буржуазии, ультрабуржуазен как партия по повадкам своим и руководству [С. 478]. Имеются партии, только прикидывающиеся либеральными; так консерваторы под либеральными лозунгами стремятся воссоздать сословную структуру и привнести расовое содержание в политику.

Конец демократии и переход к цезаризму выражаются в том, что исчезает партия как форма политической жизни. Стоит какому-то движению самоорганизоваться, как его сторонники становятся орудием организации, которая очень быстро становится орудием вождя. «Воля к власти сильней всякой теории. Вначале руководство и аппарат возникают ради программы, затем те, кто к ним пробился, защищают свои места из-за власти и добычи» [С. 480].

Содержание политических программ, равно как и их критика не имеют значения: «Такие сочинения, как «Общественный договор» и «Манифест коммунистической партии», становятся первоклассными средствами власти в руках сильных людей, поднявшихся в партийной жизни наверх и знающих толк в том, как формировать и использовать убеждения подвластной им массы» [С. 482].

Кризис демократии есть и кризис теорий общественного устройства. Великие теории либерализма и социализма возникли в период между 1750 и 1850 гг. «Чистой теорией остается также и идеальное фундаментальное право западноевропейских конституций, а именно право масс свободно определять своих представителей, ибо всякая развитая организация на деле пополняет сама себя… Свобода, как всегда, исключительно негативна» [С. 485].

Последний гвоздь в гроб демократии вбивают средства массовой информации: «Что есть истина? Для толпы истина — это то, что приходится читать и слышать постоянно» [С. 491].

Завершает свои рассуждения Шпенглер следующим резюме: «С помощью денег демократия уничтожает саму себя — после того как деньги уничтожили дух. Однако именно вследствие того, что рассеялись все грезы насчет какой бы то ни было возможности улучшения действительности с помощью идей какого-нибудь Зенона или Маркса и люди выучились-таки тому, что в сфере действительности одна воля к власти может быть ниспровергнута лишь другой такой же (вот великий опыт, постигаемый в эпоху борющихся государств), в конце концов пробуждается глубокая страсть ко всему, что еще живет старинной, благородной традицией. Капиталистическая экономика опротивела всем до отвращения. Возникает надежда на спасение, которое придет откуда-то со стороны, упование, связываемое с тоном чести и рыцарственности, внутреннего аристократизма, самоотверженности и долга. И вот наступает время, когда в глубине снова просыпаются оформленные до последней черты силы крови, которые были вытеснены рационализмом больших городов. Все, что уцелело для будущего от династической традиции, от древней знати, что сохранилось от благородных, возвышающихся над деньгами нравов, все, что достаточно сильно само по себе, чтобы (в согласии со словами Фридриха Великого) быть слугой государства (при этом обладая неограниченной властью) в тяжелой, полной самоотверженности и попечения работе, т. е. все, что я в противоположность капитализму означил как социализм» [С. 447].


P.S. Ссылки идут на второй том работы О. Шпенглера «Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории».

Источник: В. И. КЛИСТОРИН Исторические перспективы заката Европы сто лет спустя // ЭКО. Всероссийский экономический журнал, № 8, Август 2017, C. 175-189 Антимонопольная политика и экологические факторы Антимонопольная политика и интересы потребителей Затрагиваемые потребители и антимонопольная политика: проблемы определения Положительные внешние эффекты и антимонопольное регулирование Виды политических культур по степени ориентированности граждан на политическую систему Гражданская культура как вариант политической системы Межрегиональные различия в покупательной способности рубля и процентная ставка Антимонопольная политика и банковский сектор: аргументы «за» Вмешательство ТНК в политику

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *