Достойна ли экономика Нобелевской премии?

Профессора Чикагского университета и Нобелевского лауреата 1982 г. Дж. Стиглера спросили: почему из всех гуманитарных и общественных наук Нобелевские премии, пусть и мемориальные, получают только экономисты — а как же социологи, психологи, историки, филологи? Ответ Стиглера был вполне в духе времени: для всех остальных есть Нобелевская премия по литературе.

И это предельно ясный аргумент: ведь даже если признать, что нобелевские лауреаты Б. Рассел, А. Камю, А. Бергсон, Э. Канетти или сэр У. Черчилль все же не литераторы (!), — то, с точки зрения Стиглера, из всех гуманитарных дисциплин только экономика является полноправной наукой, поскольку только в ней возможны математически строгие утверждения.

Но времена меняются — и в наши дни эти утверждения, очевидно, нуждаются в серьезной коррекции. Во-первых, политологи и социологи, психологи и историки, антропологи и филологи освоили и математические модели, и статистические методы анализа данных на уровне, местами не уступающем принятому в современной экономической науке. Во-вторых, экономисты многому научились у представителей этих дисциплин, сами отчасти переняли их исследовательские программы и во многом перестали смотреть на них свысока. В результате менее чем через 20 лет, в 2002 г., Нобелевскую премию по экономике получили В. Смит, отец-основатель экспериментальной экономики, и Д. Канеман, который по всем меркам не просто ученый с мировым именем, но к тому же чистый психолог.

Канеман и А. Тверски, его многолетний соавтор, пожалуй, самые известные, хотя далеко не единственные представители социальных дисциплин, не только занимались вопросами, которые традиционно принято было относить к « экономическим» (своего рода ответ на миссию «экономического империализма» Г. Беккера), но и убедили экономистов в пользе своих дисциплин для экономической науки. В 1960-е годы большинство экономистов, вероятно, подписались бы под утверждением: «Если вы верите в рынки, то вам не нужны данные», — но в наши дни на это нельзя пойти, не рискуя прослыть конченым ретроградом, ископаемым из XX в. Подобная эволюция научных стандартов, наверное, правильна: наука становится наукой только тогда, когда ее утверждения подвергаются непредвзятым и строгим эмпирическим тестам и когда она способна менять старые теории на новые, обладающие большей объясняющей способностью и предсказательной силой.

Другая история связана с работами Ар. Рубинштейна, которого весь экономический мир знает как одного из самых глубоких экономистов-теоретиков и как критика современной экономической науки. Критика его настолько содержательна, что ее, безусловно, слышит вся профессиональная аудитория, но она же успешно ее замалчивает, причем в основном потому, что не находит убедительных ответов. Рубинштейн, в частности, утверждает, что многие модели экономической теории хотя и основаны на наблюдениях ученых-экономистов (людей уж, во всяком случае, образованных и не глупых!), — на деле далеко не всегда пригодны для тестирования, то есть порождены, по сути, чистой игрой разума.

В ряде дисциплин, например, в математике, этот подход вполне легитимен, но едва ли то же самое справедливо для конкретных приложений математики, призванных описывать «окружающий мир». Это обстоятельство, однако, не мешает экономистам — даже осознающим ограниченность и неприменимость моделей для практических целей — давать рекомендации для нужд экономической политики, относя наличие последних к числу безусловных добродетелей теории. Доходит до того, что такое требование и в наши дни нередко выступает критерием грантовой поддержки исследовательских проектов, оценки квалификационных работ студентов и пр. Однако оторванность таких моделей от предмета исследования и даже их очевидная несоразмерность не может не порождать сомнений в пригодности экономической теории для описания реальных процессов. Но если это верно, то как можно на их основе давать серьезные практические рекомендации?

Экономическая наука в целом не доказала свою предсказательную силу и практическую полезность именно тогда, когда она была нужнее всего: не были спрогнозированы ни кризис 2008 г., ни появление криптовалют, ни крах крупнейших компаний (вроде LTCM). Экономисты не успевают осмыслить такие глобальные феномены, как появление наднациональных регулирующих органов (ср. греческий долговой кризис), международный терроризм или Интернет и соцсети, не могут подтвердить универсальную эффективность даже таких правильных механизмов, как аукционы.

В тех областях, где теория традиционно используется как инструмент обоснования экономической политики, — макроэкономика, налоговая политика, банковское и финансовое регулирование, — она оставляет много пространства для дебатов, а нередко и порождает их. Но если все это верно, то экономической теории как-то не очень к лицу претендовать на лавры чемпиона по общественной значимости среди общественных наук, а то и « спасителя человечества» от социально-экономических проблем, за решение которых экономисты так смело берутся. Все, что экономическая наука на самом деле может предложить человечеству, — это картина мира, в котором мы живем, вероятно, существенная для понимания природы общественных отношений. Задача, конечно, достойная, но не более священная, чем миссия остальных социальных наук, с куда более скромными амбициями, зарплатами, грантами и пр.

Источник: А. В. Белянин Ричард Талер и поведенческая экономика: от лабораторных экспериментов к практике подталкивания // Вопросы экономики, 2018, № 1 За что дали Нобелевскую премию по экономике 2015 года Ангусу Дитону? Почему помощь развивающимся странам может им навредить: мнение А. Дитона

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *